кактус в комнате Бадоу
гав!
20.12.2009 в 19:18
Пишет Сладкий Евгений:

Пташка - DOGS
Название: Пташка
Автор: Юджин Аллертон
Фэндом: DOGS
Рейтинг: NC-17
Пейринг: Бадоу/Нилл
Размер: мини
Отказ: герои и мир Мивы Широ.
Примечания: написано по заявке строптивый Хаято. Секс с несовершеннолетними. Жестко, гадко, бессмысленно.

Ангел.

Непорочный ангел стоял в витражной радуге, блики бежали по черному бархату платья, по атласным рукавам-фонарикам, по золотым волосам, свитым в милые спиральки, по белому оперению за хрупким плечом. Бадоу стоял длинный в проходе, смотрел на нее, а Хайне и Эрнест что-то ему говорили. Нилл. Мутант. Немая. Четырнадцать лет. Это ее они с Хайне спасали в Карнавале.

Бадоу ухмыльнулся, пытаясь проглотить тошноту.

Пташка, насмешливо представил ее Босс. И подтолкнул к пьянющему Нейлзу. Тогда. Она пошатнулась и упала.

Мутант.

Из согнутой спины Пташки торчали два небольших крыла. Сложно было поверить, что они из живого мяса, а не шедевр таксидермиста. Даже не трепыхались сейчас. Эти птички создавались специально для веселых домов. Эти птички быстро ломались. И вскоре стали большой редкостью, больше причудой, нежели эксклюзивом. Эксклюзив Карнавала – длинноногая гибкая кошка - сидела у Босса на коленях.

Немая.

Бадоу сперва решил, что она пьяна. Но потом понял, что она была под завязку накачана наркотой. Ее предложили самому лучшему клиенту. Босс – просто Босс – был главой одной из самых влиятельных Семей. Он нанял Бадоу на какую-то сыскную работу, и теперь не без удовольствия предложил бонус к оплате – посидеть с ним и его «мальчиками» в Карнавале. Расслабиться. И быть благодарным за оказанную честь. Черт бы побрал!

Бадоу не верил, что ей восемнадцать. Не верил. Но выгоднее было верить – хотя бы для спасения своей шкуры. Девчонку было жалко. Но не уйти ведь.
Карнавал.

Удолбанный ребенок, которого нужно трахнуть, потому что Босс и его «мальчики» уже при бабах, их уже ведет, их распаляет обстановка, уже ползут руки, шуршит одежда, смех и вздохи проституток, ржач и пошлые шутки мужиков. Блядь, Бадоу блевать хочется, но парни эскортом провожают его и девчонок по номерам. И Пташку кто-то из них волочет следом.

Бадоу слишком ничтожество, чтобы ему предложили отдельную комнату. Дело, конечно, в принципах, в гнилых принципах этой бандитской кодлы – посмотреть как правильный мальчик Бадоу поимеет ребенка.

Бадоу сидит на диване, широко расставив ноги, равнодушно потягивая вискарь. И старается не смотреть на Пташку, комком сжавшуюся на полу. Мягким немым комком.
Парням уже сосут. Кому повезло – один рот на один хуй, кому меньше повезло – полукругом перед соской и впихивать за щеку по очереди.

Пара бойких ребят под руки хватают мягкий комок, мнут, щупают, Бадоу ничего не остается, как вырвать ее, прижать к себе, сбросить с нее эти липкие руки.

У нее фиалковые глаза, слишком фиалковые, потому что зрачок съежился в крохотную точку внутри чистого цвета.

- Блядь, - выдыхает Нейлз в воздух.
- Чо, западло, рыжий? – ржут суки.
- Нет, все чудесно, просто я хотел бы более интимной обстановки. Без любови никак, - ухмыляется Нейлз только углом рта с сигаретой.
- Может ты пидар? Так мы тя живо пристроим как надо. Вот, Хосе уже весело, - кивает амбал на парнишку, сразу видно, зеленого, новичка в Семье, шестеру, которого в оба конца пялят сумасшедшие раскрасневшиеся кабаны.
- Не, я как-то не по этой части, - Бадоу замечает, что от страха сам впился пальцами в плечико Пташки, и она уже скулит тихонько. Убирает руку с ее плеча, просто обнимает. Замечает пустой диван в темном углу. Хрен его знает, чо пустой. А, они уже на полу лежат в обнимку, прям под диваном, так что через них приходится переступить.

Бадоу опускает Пташку на вытертую бархатную обивку, заглядывает глубоко-глубоко в глаза и ищет там хоть что-то, но там только белый шум, васильковое небо, пустота.

Бадоу целует ее шею, холодную кожу, ему кажется, что он целует труп. Хорошо, что она дышит и плачет. Он чувствует слезы, ее конечно, но боится открыть глаза и увидеть.
Ведет рукой по ее мягкому и холодному бедру, белому даже под его пальцами, хотя кожа у Бадоу прозрачная, чуть светлее, чем хайнова.

Да, Хайне бы убил его, если бы узнал. За ребенка, за все это, за то, что связался и попался так глупо. Хайне бы убил нахуй.

Пальцы Бадоу уже гладят ее между ног, но она реагирует не больше, чем он сам – никак. Там тепло и мягко, но им обоим все равно. Он этой же рукой возится с ширинкой, поддрачивает мягкий конец, сжимает у основания, чтобы хоть немного тверже, пытается войти. Нет. Никак. У него не такой прям чтобы елдак, нормальный член, чуть тоньше, может, чем те, что в порнухе, зато длиной бог не обделил. А что бы, блядь, Святоша сказал? Сказал бы, Бадоу, ты сгоришь в аду. Хайне не принесешь керосину? Там канистра в подсобке. И Нейлз сгорел бы, даже добровольно сгорел бы. Член не входит. Девчонка просто смотрит в потолок. Не соображает ничегошеньки, тогда Нейлз просто заправляет хуй между маленьких, просто крохотных и почти безволосых губок и трется. Долго, и с виду, со всей этой одеждой, со стороны, это смотрится как ебля. Отлично. Бадоу сплевывает на ладонь, смазывает все еще мягкий конец, просто чтобы девочке больно не было, хрипит и закатывает глаза, такое же животное как и они, а в голове мечется только раскаяние, только одно лишь слово «Простите» мечется.

Выгибается, стонет, хрипит, имитирует, блядь, оргазм, укладывается на девочку так, чтобы вес на локти приходился, его волосы скрывают их лица – ее безжизненное и кукольное, его – вспотевшее и испуганное. Он шепчет ей на ухо «Прости-прости-прости-прости-прости…»

Прости его когда-нибудь.
Мафия потом потеряла к нему интерес, похлопали по плечу, поздравили издевательски, да и все. А он вытащил ее из комнаты, довел до туалета, умыл, укутал в простыню, которую удалось спереть из какого-то номера, незаметно вывел на улицу.

Сказал, иди. Закурил и подождал, пока она, уже заплаканная и испуганная, убежит в подворотню. Тогда он ушел сам и пообещал себе забыть этот сучий вечер.

А спустя сутки они штурмовали Карнавал. А потом наутро он пришел в церковь и увидел Пташку. Нилл. В платье с кисейными юбками под тяжелым бархатным подолом. С золотистыми кудельками. С небесными веселыми глазами.

Бадоу пытался проглотить назад тошноту и совесть заодно.

Хайне стоит за одним ее плечом, спокойный и хмурый. Священник стоит за другим ее плечом спокойный и мудрый. А Бадоу длинный и нескладный стоит в проходе и не знает, что делать – бежать, словно трус, просить прощения, словно лицемер, ничего не говорить и не делать – как разумный человек.

Он подходит, опускается перед девочкой на колени, берет ее хрупкие пальцы в свои длинные. Пусть геенна огненная полыхнет из ее глаз.

Она помнит? Помнит? Его, его пальцы, его член, его мерзость и гниль? Помнит?...

В ее глазах по-прежнему только васильковое небо и солнечный свет. Только доброта.

Бадоу прячет лицо в ее маленьких и теперь уже теплых ладонях. Она помнит. Она прощает. Она любит его, как его никогда не полюбит господь и все его чистые ангелы. Как не будет больше любить никто и никогда в этом огромном мертвом мире.

URL записи

@темы: |text|