кактус в комнате Бадоу
гав!
21.12.2009 в 01:23
Пишет m_izar:

Теория одиночества


фандом: Dogs
жанр/саммари: пиздец, мат, муть, сегз
пейринг: Хайне/Бадоу
рейтинг: авторский R

1. Бадоу

Все могли идти по известному направлению и писать жалобы в лигу сексуальных меньшинств, но безответственным Бадоу себя не считал.
Просто иногда... Ну, ладно, намного чаще, чем "иногда" и гораздо чаще, чем вообще хотелось бы, но просто так складывались обстоятельства. Обстоятельства - это вообще очень упрямая штука, против них особо не попрешь.
И добряком он себя не считал. Злодеем, впрочем, тоже.
Иногда ему нравилось думать о себе, как о натуре очень сложной, тонко организованной и всерьез не понятой окружающими, но на самом-то деле Бадоу отдавал себе отчет, что мир его устроен на диво просто: никотиновая зависимость, довольно пассивное чувство справедливости, феноменальное чутье на всякого рода пиздец, непременно подкрадывающийся незаметно, даже если ходить за ним по пятам, и Хайне. И если сигареты были одержимостью, умение влипнуть в лажу - какой-то долбанной кармой, а зачатки морали - или все же рудимент? - с натяжкой, но считались его жизненной философией, то Хайне... просто был.
Как то злоебучее ясное солнышко, которое есть просто потому, что так устроен мир!
Это не было дружбой, не было даже элементарной симпатией, да и на полноценное партнерство как-то слабо тянуло. Это вообще не классифицировалось, как отношения. Как любые нормальные, человеческие отношения.
Нормальные? Человеческие? Ха!
Бадоу искоса смотрел на впавшего в свой созерцательный анабиоз Раммштайнера и криво усмехался. А кто сказал, что речь о чем-то нормальном? Что в этом городе вообще осталось что-то нормальное. А если и осталось, то откуда им, людям, не видевшим вокруг себя ничего, кроме отчаянья, грязи и страха, знать, что нормально, а что - нет? Да кто сказал, что Хайне, к примеру, вообще человек?
Спокойно, Бадоу, тебя опять несет. Иди, покури, подумай о вечном.
Чем в следующем месяце за конуру свою платить, например. Ах, да - еще реактивы заканчиваются...

Все должно было пройти без сучка, без задоринки.
Часок потусоваться в злачном местечке, облюбованном так называемой "золотой молодежью" - да и не только молодежью, если уж на то пошло - развязать кому-нибудь язык, в идеале - развести на допуск к приваткам, дислоцирующимся где-то на верхнем этаже "клуба" - во всяком случае этот бордель упорно именовался по документам клубом - пара снимков, и адьё! По английски, не прощаясь, да огородами, огородами.
Но, ёп же ж вашу мать! Хайне кого-то там заметил среди беснующихся на дансполе торчков и голосом, нетерпящим возражений, велел дожидаться его у барной стойки и ничего до его возвращения - ничего, Бадоу, это значит совсем ничего: никаких "я на минутку за сигаретами" или "я только одним глазком взгляну, а что там такое происходит во-о-он за той дверью..." - не предпринимать.
Вот, скотина! Он теперь, что, всю жизнь будет вспоминать тот чертов поход за сигаретами?! Подумаешь, поезд пропустили. Подумаешь, последний...
В общем, Бадоу действительно собрался просто дождаться возвращения Хайне, когда к нему подсел этот типчик - лет 35-40, пижонский костюмчик, ни разу ни скрадывающий основательно заплывших форм, в более трезвой юности, возможно, и бывших атлетическими. Субъект пребывал в той степени алкогольного неадеквата, когда уже похуй дым, но ноги еще носят - сначала уставился, как баран на новые ворота, потом деловито придвинул поближе высокий табурет и уселся, ну, слишком близко.
- Новенький? Я тебя раньше тут не видел, - субъект предпринял попытку облапать Бадоу сквозь тонкое пальто, - какие планы на вечер, детка?
На мгновение Бадоу даже дар речи потерял.
Нет, он уже давно не был так невинен, чтобы не догадываться о существовании мужской проституции - да он именно из-за нее, родимой, и сидит тут! - скорее даже наоборот, был достаточно грешен, чтобы не раз и не два самолично воспользоваться услугами хастлеров. Конечно, не совсем так, как ими пользуются нормальные люди... в смысле, те, не совсем нормальные, которые именно пользуются... Короче, у парочки хастлеров он иногда покупал прелюбопытнейшую информацию, существенно облегчавшую поиск источников заработка. А поэтому он имел весьма неплохое представление о том, как именно они выглядят, эти самые хастлеры, как себя ведут и как в первого взгляда их вычислить, даже если они не в рабочем режиме.
Так что, обалдел он больше от самого факта, что его приняли за проститутку, что по трезвому размышлению было совершенно нереально. Типаж не тот, если угодно. Ни кожи, ни рожи - так понятнее?
- Слушай, дядя, какая я тебе, блядь, детка?! - неласково отбрил Бадоу, отодвигаясь вместе со своим табуретом. - Глаза разуй. Ты обознался, дядя. Отвали.
Тип моргнул по-совиному, перевел вопросительный и странно трезвый взгляд на бармена - тот пожал плечами.
- А ты, лапушка, хамло, - широко осклабился "дядя", чудесным образом утратив всю свою неадекватность. - Знаешь, что случается с невоспитанными мальчиками в таких местах, как это?
У края стойки замаячили кадратные товарищи с лысыми черепами, изображающие почетный караул этого умника. А дядя-то не так прост.
Бадоу тоскливо оглянулся в ту сторону, где затерялся Хайне.
Скотина. "Сиди тут, Бадоу, я сейчас."
Вот, всегда так. Об-сто-я-яте-ельства-а! И хрен же поспоришь, хрен потом докажешь, что ты не верблюд, что на самом деле сидел себе тихо-мирно, курил спокойно, пивко потягивал, никого не трогал, никуда не лез.
Бадоу не был героем и никогда не мечтал пасть смертью храбрых. Но и пасть жертвой сексуальных домогательств ему тоже как-то не улыбалось.
Дилеммка, да? Здравствуй пиздец! Не за тобой ли я ходил?
Пиздец продолжал улыбаться ласково, звал - ну, куда бы вы думали? - наверх, к заветным приваткам, которые резко перестали казаться такими уж заветными, от которых остро захотелось держаться подальше, именно так, как и велел тоном, не терпящим возражений, Хайне.
Хайне, злоебучее ты, мать твою, ясно солнышко, где же ты, ублюдок?!
Бадоу пересчитывал сигареты, отсчитывал ступеньки, считал количество огнестрельного и холодного оружия, грамотно размещенного по периметру тел квадратных товарищей, и думал о вечном: о том, что сигареты всего три, это минут пятнадцать от силы, о том, что ступенек в общей сложности дохуя, это как минимум сломанные конечности, а оружия, развешенного во всех положенных местах на центнеровых тушках товарищей, чуть больше, чем по идее должно помещаться на человеческом теле, и что это может означать, пока лучше не думать.
А еще думал о том, что однажды обязательно, дайте только дожить до этого "однажды", и однажды он точно трахнет эту чертову псину Хайне. За все хорошее. Ибо нехуй.

Он просчитался только в одном - сигареты закончились на две минуты раньше. Получилось - тринадцать минут. Волшебная цифра. Даже выпить "для настроения" толком не успел.
Иногда Бадоу всерьез озадачивался вопросом: то, что в самые щекотливые моменты, никогда, ни у одной собаки вокруг не оказывается при себе даже чека банальной шмали, не говоря уже о сигаретах - это что, блядь, какой-то вселенский заговор?! Давайте все дружно сведем Нейлза с ума, так что ли?!
И Раммштайнер туда же, собака бешенная.
Пока длилось это его "я сейчас", Бадоу успел озвереть от факта поголовной некурящести "почетного караула" во главе с "непростым дядей", разнести по этому случаю к ебеням весь верхний этаж, благополучно слинять от копов, ограбить сигаретный киоск, запоздало обнаружив потерю бумажника - впрочем, невелика потеря, учитывая обосновавшуюся в нем с начала недели пустоту - и в состоянии душевного резонанса отправиться домой.
Восстанавливать душевное равновесие и готовить проникновенную речь. Что-то на тему: "Знаешь, Хайне, я, пожалуй, подзаебался! Мы, блядь, партнеры или где?!"
Вот, как-то так. Осталось только не растерять благих намерений по дороге.


2. Хайне

- Я хочу поговорить.

В голове у Нейлза всегда полно самого неожиданного бреда. Хайне уверен - в этом корень всех его бед.
Если, конечно, можно назвать "бедой" образ жизни.
Самый феерический бред озвучивается буднично, например, между затяжкой и глотком полуостывшего кофе. В лоб с ровного места. Оно звучит ни к чему-то или в честь чего-то, оно просто звучит. Потому что в рыжей голове уже созрело предложение, еще более отмороженное и лишенное подоплеки, чем озвученный идиотизм.

- Блядь, я серьезно! Есть разговор.
- Это до завтра не подождет? Я вроде как не на курорте сейчас отвисал.
- Правда что ли?

Угол тонкогубого рта оттянут в пародии улыбку, крылья носа раздуваются, выпуская сизые струйки дыма, во внимательном болотисто-зеленом глазу светится "мысль", уже какое-то время не дающая Нейлзу покоя.
А Хайне не дает покоя странно смирный рядом с Нейлзом Пес.
Псу не нравится Нейлз. Псу вообще никто не нравится. Но что-то ему надо от этого насквозь прокуренного, депрессивно-буйного, рыжего, слишком шумного, слишком безопасного...
А вот последнее, пожалуй, уже стоит внимания.

- Э-э, нет! Стоять!

Хайне старается избегать прикосновений. Вопрос стоит не "приятно-не приятно", скорее "риск для здоровья-риск для жизни". Рискует, естественно, прикасающийся.
Если Нейлз сыт своим никотином, реакция у него, как у обожравшегося сметаны и сомлевшего на прогретой крыше кота. Никакая. И нет ничего проще, чем перехватить костистое запястье.
Нет, уж кто-кто, а этот придурок точно ничем не рискует - он не опасен, не воспринимается угрозой, не воспринимается противником. Просто привычка. Рефлексы.
Длинные худые пальцы, шрам поперек ладони. С обеих сторон жесткой, широкой ладони. Еще один шрам под повязкой на лице. Наверняка есть еще, где-то под одеждой, на его сухой, как пергамент, провонявшей табаком коже, где-то на его костлявом, угловатом теле.
И лицо каменеет в доли секунды. На какие-то доли секунды. Слишком подвижное лицо, слишком читаемое.
У него светло-рыжие, на тон или два светлее волос, брови и ресницы - и брови кажутся какими-то тонкими, а ресницы выгоревшими и короткими.
Он демонстрирует гремучую смесь недоумения, угрозы и подначки: почти бесцветные кончики ресниц касаются сдвинутой к переносице брови, повинуясь движению здорового века; бровь над повязкой выгнута вроде вопросительно, но больше - зло, превращая и без того далекое от симметричности лицо в маску спятившего мима.
У Нейлза забавное отношение к своим шрамам.
Он дергает руку обратно, почти резко, почти со злостью, и удается почти поверить - ну, или предпочесть поверить - что дело только в шрамах и во всем том нагромождении заебов, с ними связанном.

- Хочешь душевного общения, иди в церковь. Отъебись, Бадоу, по-хорошему.

Нейлз без сигареты в зубах - это не к добру. Это к массовым разрушениям и огнестрельным ранам. В основном - Хайне не против. Такой Нейлз близок и понятен, как никто другой.
Но только не сейчас. Не сейчас, Бадоу, мать твою, Нейлз. Не сейчас, когда Пес еще жадно облизывается, едва загнанный куда-то поглубже, когда кончики пальцев еще покалывает, когда чужая агрессия, как красная тряпка...
Этот насквозь прокуренный, сейчас больше буйный, чем депрессивный, даром, что сигарета там, где ей и положено быть, и зубы прикусывают фильтр, обнаженные уже почти в безумном оскале, этот, сука, "безопасный" - затягивается глубоко, запирая искрящее раздражение под быстро сомкнутые веки, и медленно выдыхает в лицо.
Дым. Выдыхает в лицо. Блядь...

- Нахуй. С дороги.
- А ты сдвинь, блядь.

Голоса шипят, как заезженные пластинки. На самом пределе слышимости. Том пределе, ниже которого только нечленораздельный хрип.
Пожалуй, самый главный шрам у Нейлза в мозгах.
Ободок радужки вокруг распахнувшейся дыры зрачка - грязно-желтый. Цвета выгоревшей добела и полусгнившей под осенними дождями травы, втоптанной в грязь. Цвета самой чистой, самой концентрированной ярости.
Пес почти счастлив.

"Выпусти! Давай, давай - выпусти меня! Ну?!"
"Заткнись. Заткнись, тварь."

Пес почти воет. Протяжно, на одной ноте.

"Вы-ыпусти-и!"

Бадоу что-то орет, что-то бьется, звонко - стекло? - цвета теряются, выгорают, как негатив чертовой фотопленки, как чертовы вездесущие фотографии, устилающие каждую горизонтальную поверхность в квартире: черное и белое. Белая кожа, черная кровь. Мат и глянец...


3. Бездомные Псы

Одиночество не приходит в человеческую жизнь как-то вдруг. Оно кружит оголодавшим, крикливым вороньем, пасущимся под окнами, оно пугает мутными от дождей и пыли стеклами, которые еще вчера были чистыми. Или это было не вчера? Сколько должно пройти времени, чтобы кто-то заметил, что стекла и твоего дома прячут за собой пустоту?
Одиночество не ощущается как-то сразу, едва ты остаешься один на один со своими призраками, скелетами в шкафах, своими падающими в тишину монологами и шрамами, которые некому бережно оглаживать пальцами. Оно приходит постепенно. Шаг за шагом. Осторожно присаживается на край кухонного стола одной-единственной немытой чашкой из-под кофе. Сорит в пепельницу пеплом только твоих сигарет. Подглядывает случайными снимками, на которых чужая жизнь, чужое не-одиночество, чужой свет за чужими стеклами. Оно уверенно заявляет свои права брошенной где попало одеждой, бардаком, все еще деликатно обозначаемым "творческим беспорядком", за который никто не гавкнет, в который никто не ткнет носом, на который сам перестаешь обращать внимание где-то между немытой чашкой и ворохом снимков, не имеющих никакого отношения к работе.
И вовсе не обязательно быть одному, чтобы однажды оно обняло шею ледяным дыханием, шепча в затылок: "Ну вот, мы и одни..."
Его невозможно любить. Ну, как можно полюбить палача, с наслаждением и расстановкой тянущего день за днем, час за часом, из тебя жилы? Невозможно возненавидеть. Ведь если начинаешь ненавидеть часть себя - это прямая дорожка к пуле в лобешник. Самоубийство... Фууу! Это так малодушно. Это слишком малодушно даже для тебя, Бадоу. Может, ты и не мистер "Железные Яйца" последнего десятилетия, но уж на то, чтобы не пойти на поводу у этого сучьего маразма, тебя точно хватит.
И когда одним прекрасным днем - "прекрасным", ясно? охуеть, блядь! - или вечером, или ночью, какая вообще разница?! Когда в один прекрасный момент во встречном взгляде видишь отражение этого клейма - оно ведь ставит свою печать, эта мразь, на самое дно зрачков, вы не знали? - то кажется, есть шанс...
Только не совсем ясно, шанс - на что?
Но это уже не так важно, даже если на вопрос: "Что ты знаешь о нем? Откуда он? Чего хочет? Как у тебя вообще ума хватило - пустить..." - ответить нечего.
Да не ваше это, собачье, дело!
То есть, это как раз наше, именно собачье, ага, дело.
Ну, что, Хайне? Кажется твой Пес не прочь попробовать, наконец, и моей крови, а?

***

Равнодушие рождается в ненависти, страхе и боли. И еще - в обреченности.
Или даже не так. Обреченность, в каком-то смысле - обратная сторона равнодушия.
Смирение? Нет, не то. Совсем не то. Нет ничего от смирения в мрачной решимости довести начатое до конца.
Равнодушие - это выжженное нутро отчаявшегося. Возможно... Но так ли это, на самом деле?
Бесконечный завод приговоренного к жизни в мертвом теле. Формально - оно все еще живо. Такой вот противоестественной, чудовищной жизнью. Шоу уродов, кто положит ему конец?
Почему бы не ты?
Цели обозначены, пути их достижения прочерчены, любого, кто станет поперек дороги - уничтожить, любого, кто попытается остановить - уничтожить, любого, кто заронит сомнение в мертвую душу - стереть, загрызть, разорвать в клочья, на кровоточащие куски смертной плоти...
Нет, нет - это же не твое, это - Его, эта ненасытная жажда крови, эта душная ярость, едкое упоение чужой болью, чужим страхом, чужим отчаяньем, это - Его, проклятого Цербера, спятившего Пса, норовящего сорваться с привязи.
Как тонка грань между человеком и животным, да?
Ни сомнений, ни привязанностей, ни слабостей - или до конечной остановки не добраться.
О, ну ты же все еще рассчитываешь добраться! Сам, да? Ну-ну. Может, взглянем на факты, раз уж у нас тут сеанс самоанализа?
Одна слабина, одно-единственное сомнение - уже смертельно. Особенно, когда слабина эта обладает исключительной способностью накопать дерьма на свою рыжую голову. Можно посылать недоумка незатейливо, но в итоге ведь, если все серьезно, что ты делаешь? Словно бес ведет в нужную сторону, словно нанимался к этому придурку сторожевым псом, хранить целостность его драгоценной задницы.
Но рядом с ним Пес молчит. Может, в этом дело?
Было.
Наверное, именно в этом и было дело. Еще вчера, еще час назад...
Сколько должно пройти времени, чтобы стало ясно - даже тот, кто не выглядит в глазах Пса врагом, там или иначе, все равно становится его жертвой?
Бадоу, ты сделаешь это? Подставишь горло под клыки? Брось, мы же не в стае, мы - одиночки, ты же сам говорил - мы бездомные псы, воющие в темноте. Беги, Нейлз. Пока не поздно. Пес не остановится...

***

Это почти счастье - разрядить магазин мимо. Это почти эйфория - ах, бля! Чуток таки зацепило! Обоих зацепило. Не смертельно, царапины.
Когда Нейлз на взводе, по нему не так просто попасть даже автоматной очередью.
Раммштайнер на такие мелочи, как сквозная в бедре вообще внимания не обращает - заживает, как на собаке, и это что угодно, но не преувеличение.
Но что делать, когда патроны закончились?
Эх, жизнь прекрасна и удивительна. Не перестает, не устает, сука-затейница, удивлять.
Кажется, это впервые, когда Пес хочет того же, что и сам Хайне. Кажется, это на грани абсурда, но Бадоу даже в голову не приходит, в его больную, поехавшую крышей от избытка адреналина голову, даже на мгновение не приходит мысль сопротивляться, возмущаться, как-то мешать.
Он матерится - тихо, сквозь зубы - потому что одежда, эта такая хреновая, неудобная вещь, особенно одежда плотная и на крепких пряжках, куче молний... Ну, кто это придумал?!
Однажды, если они оба, конечно, доживут до этого "однажды", все будет совсем по-другому. Например, не обдирая друг другу кожу на ребрах. И, блядь, не кусаясь, а все же целуясь, или хотя бы пытаясь целоваться. И, например, в кровати. Да, в кровати - обязательно. Однажды.
- Куда?! - рычит вдавленный в разошедшуюся трещинами по штукатурке стену Нейлз, более чем агрессивно отпихивая вклинивающееся между бедер колено. - Нихуя!
А кто сказал, что даже если он в принципе не против, будет просто?
- Да хуй ты угадал, - в тон ему огрызается Хайне.
Тупая возня у стены, стертые в кровь спины и локти. Кто сверху, тот и сверху, какая нахрен демократия?! Когда аж в ушах звенит от напряжения. Опуская детали.
- По очереди, - озаряет Нейлза, - блядь, или по очереди, или пошел на хуй! Пристрелю. Спать будешь - пристрелю, въехал?!
Это дико, мать его, так дико, что обрывает все тормоза, что от этого каждое из чувств обостряется настолько, что можно слышать, не чувствовать под пальцами - слышать! - срывающийся пульс, обезумевший стук сердец. И глаза у обоих сейчас тоже дикие. И оскалы на напряженных лицах - словно зеркальное отражение. Не улыбки это, не ухмылки, или как там еще обозначают это сокращение лицевых мышц - звериные, голодные оскалы.
- Ладно. Давай по очереди. Давай, ты первый.
Бадоу чует неладное, но пока еще не понимает, в чем подвох.
Ну, негативный опыт - тоже опыт, верно? Он же не последний, в конце-то концов. Ничего, будет и на нашей улице полный парад.

- Эй, Хайне.
- ...
- Ты, блядь, мне хату убил.
- Ты сам ее убил.
- Не знаю ничего! Северную и западную стену будешь сам штукатурить!
- Твоя хата, ты и штукатурь. Сам нарвался.
- Я нарвался? Ты какого хрена меня вчера в том гадюшнике кинул?! Сиди, говорит, тут, я сейчас. Ага, сейчас! Нормальное у тебя такое "сейчас"!
- Бадоу...
- Что?!
- Заткнись. Я пытаюсь уснуть.
- ...
- Что?
- Охуеть, вот что! Спи, блядь!

Когда-нибудь они обязательно научатся не рычать друг на друга по поводу и без. Или не научатся. В любом случае, это ведь совсем не то рычание, после которого челюсти смыкаются на горле.
Все это до сих пор невозможно классифицировать, как нормальные человеческие отношения, даже сейчас. Ну, какие отношения? Одни инстинкты, чтоб им пусто было!
Нормальные такие, стандартные инстинкты, какие и должны быть у одичавших в одиночестве, бездомных псов.
Говорят, у одиночек сильнее всего развито чувство пары. Чем черт не шутит...

URL записи

@темы: |text|